Хорни К (1885 -1952 гг.),  американский психоаналитик и психолог, одна из ключевых фигур неофрейдизма.Автор собственной оригинальной теории в области женской психологии. Единственная женщина психолог, чье имя значится в ряду основателей психологической теории личности. Первая женщина в Германии, которая получила разрешение изучать медицину. Закончила карьеру, основав Американский институт психоанализа.

Комментарий: Данная статья была прочитана К. Хорни перед «Ассоциацией прогресса психоанализа» в феврале 1951 года, когда она находилась на пике своих творческих возможностей. В этой статье автор детализировала клинические вариации в выражении и осознании чувств оскорбления, и исследовала их источники и защиты против них. Согласно К. Хорни, чувство оскорбления является неотъемлемой частью экстернализованного образа жизни, при котором внутренние процессы переживаются как происходящие вне «Я», и является всеобъемлющей защитой от столкновения с самим собой и со своими проблемами.

В.В. Старовойтов, кфн, снс ИФ РАН

Говоря о чувстве оскорбления, я подразумеваю невротический феномен, который хорошо известен психоаналитикам во всех его многочисленных аспектах. Пациенты могут вспоминать о том вреде, который нанесли им прежние психотерапевты, другие врачи, их начальник, жена или друзья, и, ретроспективно припоминая свою прежнюю жизнь, их родители. Более завуалировано выраженным образом, они могут также ощущать себя жертвами социальных институтов или судьбы в целом.

Характерное содержание подобных жалоб может быть каким угодно. Может делаться акцент на общую несправедливость судьбы. Кроме того, пациент может быть убежден в том, что любому другому человеку живется лучше, чем ему. Другие люди находят лучшую работу; оплата их труда возрастает; их часы всегда показывают точное время, их автомобили никогда не нуждаются в ремонте, их огорчения незначительны. Более специфическим образом, акцент может делаться на совершенной в отношении них несправедливости. Он, пациент, был сотрудничающим, продуктивным, полезным, понимающим; он, в действительности, сделал больше того, что от него требовалось, однако с ним поступили несправедливо. Другие люди не смогли быть благодарными, не смогли ему помочь, проявить к нему уважение, или даже показали минимум порядочности. Акцент может делаться на то, что другие люди критикуют и обвиняют его, приписывая ему побуждения, которые ему абсолютно чужды. Он может полагать, что его эксплуатируют и обманывают. Каждый человек от него чего-то хочет, или же, в действительности, ожидает от него чего-то невозможного, и заставляет его ощущать вину, если он не соответствует подобным ожиданиям. Акцент может делаться на то, что другие люди его расстраивают: «Они» его огорчают, подавляют; они уничтожают любую его  возможную радость; они воздвигают любые возможные препятствия на пути его достижений или его карьеры.  Они завидуют любому его превосходству или любому его продвижению. Они его унижают, третируют, презирают, игнорируют. Они его предают и обманывают. От подобного состояния лишь тонкие переходы ведут к состоянию параноидального психотика, который полагает, что за ним следят, подвергают его жизнь опасности, преследуют его или безвозвратно губят.

По мере того как невротический пациент мало-помалу рассказывает об этих переживаниях, нас поражает не столько их содержание, сколько их частая повторяемость и интенсивность. У всех нас не только могли иметь место, но, в действительности, на самом деле имелись схожие переживания. Нас всех использовали в качестве средств для достижения некоторой цели. Нас всех обманывали или разочаровывали. У всех нас без исключения имели место несчастливые переживания в раннем детстве, которые были болезненными и оставили свои следы. Другими словами, подобные переживания, по-видимому, относятся к такому человеческому страданию, которое мы должны терпеть и принимать. И они могут помогать нам становиться более проницательными, более терпимыми, и могут помогать нам развивать большее сочувствие к страданиям других людей.

Чем в большей мере человек пойман в ловушку нерешенных внутренних конфликтов, тем в большей степени эти переживания изменяются в количественном и качественном отношении. Вообще говоря, их главное отличие заключается в разнице между внешней провокацией (реальные оскорбления, обиды, и т.п.) и эмоциональными откликами. Начнем с того, что невротик часто вызывает к себе невнимательное или оскорбительное отношение со стороны других людей своим поведением, не осознавая этого. Он может быть столь навязчиво угодливым, полезным и покладистым, что невольно побуждает других людей злоупотреблять таким его  отношением. Он может отдалять от себя других людей своей раздражительностью и заносчивостью, не осознавая своего вызывающего поведения. Он может лишь переживать по поводу того, что они абсолютно незаслуженно отвергают или третируют его. Один этот фактор делает частоту реального оскорбления большей, чем это имеет место у относительно здорового человека.

Несоразмерные отклики

Кроме того, эмоциональные отклики пациента на реальные проступки или неудачи абсолютно несоразмерны. Из-за своих иррациональных притязаний, требований к себе, из-за своей невротической гордости, испытываемого к себе презрения и обвинений в свой адрес, он столь широко уязвим, что более часто и более глубоко чувствует оскорбления. Незначительные происшествия, такие как высказываемые в его адрес просьбы, отказ друзей принять его приглашение, несогласие с его желаниями или мнениями воспринимаются как крупные трагедии.

Наконец, даже  когда извне не исходит никакой особой провокации, даже обладая вполне обоснованным знанием о том, что его жизненная ситуация благоприятна, он, тем не менее, может чувствовать себя оскорбленным. Он станет затем тонкими и явными способами – неосознанно – искажать текущее состояние дел и немного его передергивать, так что, в конечном счете, станет представлять себя жертвой. Это наблюдение указывает на то, что чувство оскорбления является не только субъективным откликом пациента на существующие жизненные трудности. Вдобавок к этому, оно побуждается некоторой внутренней необходимостью, которая непреодолимым образом подталкивает его к тому, чтобы воспринимать жизнь подобным образом.

Суммарное воздействие этих факторов часто порождает смутное чувство оскорбления. Когда я говорю подобным образом о чувстве оскорбления, я имею в виду достаточно прочно укоренившееся в человеке представление о том, что он – жертва.  Данное чувство оскорбления, которое по своей величине и интенсивности превышает и количественно несоразмерно любым реальным провокациям, может стать способом восприятия жизни.

Все эти различные чувства по поводу несправедливого к себе отношения проистекают от разных связанных с индивидом причин и должны устанавливаться индивидуально. Например, невротик столь легко чувствует оскорбление, нанесенное ему аналитиком, или кем-либо еще, потому что постоянно обвиняет себя, не зная об этом; или, во всяком случае, не осознает величину и интенсивность своих самообвинений. Или же, он легко восприимчив к оскорблениям, потому что из-за своей ненасытной потребности в признании воспринимает всё, не достигающее несомненного согласия или восхищения, как оскорбление. Он столь легко ощущает, что другие люди используют его в своих интересах, потому что сам столь мало осознает собственные желания или мнения, и неослабно побуждается к действию собственными требованиями по отношению к себе. Все эти индивидуальные связи должны быть установлены и проработаны в аналитической терапии. Однако столь же важно видеть всю картину в целом, потому что лишь таким образом – как мы это вскоре увидим – мы сможем понять общую основу его чувства оскорбления или восприятия себя жертвой. Такова та причина, по которой я в данной статье не обращаю внимания на индивидуальные причины, и собрала вместе под заголовком «Чувство оскорбления» все рассмотренные выше типы переживаний.

Неосознанность чувства оскорбления

Осознаниечувства оскорбления подвержено изменениям, что само по себе достаточно удивительно. Какими бы ни могли быть условия, основания и функции для переживания чувства оскорбления, при этом всегда наличествует функция заставить других людей, или обстоятельства, нести ответственность за то, что идет не так в собственной жизни. Это влечет за собой неосознаваемую заинтересованность в том, чтобы подчеркивать свое оскорбление, и ведет нас к ожиданию, что подобное переживание оскорбления всегда будет осознанным. Однако это не всегда так, потому что у человека могут также иметься веские причины не осознавать чувство оскорбления. Нижеследующие три основные причины могут препятствовать осознанию.

Так как чувство оскорбления всегда вызывает негодование, человек может бояться испытывать оскорбление из-за его разрушительного воздействия на человеческие взаимоотношения, и поэтому может быть склонен держать это чувство вне осознания. Таким образом, неосознаваемая заинтересованность в подобных случаях заключается не в подавлении переживания чувства оскорбления как такового, а в сдвиге причин для негодования.

В других случаях, гордость собственной неуязвимостью и стойкостью приводит людей к подавлению переживания чувства оскорбления. Ничто не должно происходить – и поэтому не происходит – что не было бы им самим начато или же ни находилось под его контролем.

Третья причина заключается в гордости своей стойкостью. Они должны быть столь сильными – и поэтому являются столь сильными – что никто и ничто не может нанести им вред. Они должны быть способны все переносить. Они должны обладать спокойной безмятежностью Будды. И наоборот, само чувство оскорбления, обиды, унижения, отвержения является ударом по их гордости и поэтому склонно подавляться.

Вариации в отношениях

Отношения к чувству оскорбления, или к эмоциональным откликам на это чувство, также разнятся. Люди с доминирующей наклонностью держаться в тени склонны подавлять возникающее в результате оскорбления чувство негодования и развивать более или менее скрытное чувство гордости от страдания под гнетом общества, члены которого в моральном отношении хуже них. Преобладающе агрессивные и несдержанные люди, хотя они не склонны признаваться в том, что испытывают чувства оскорбления, склонны реагировать явно выраженным гневом, моральным негодованием и мстительностью. Преимущественно отчужденный человек склонен развивать философское, отстраненное отношение к чувству оскорбления. Он воспринимает как нечто само собой разумеющееся, что людям нельзя доверять, и отходит от контактов с ними.

Несмотря на эти вариации в осознании и реагировании, у самого чувства оскорбления имеются некоторые характерные черты, которые всегда наличествуют: Оскорбление воспринимается как подлинное.

Оно идет вкупе с чувством, что ты не только жертва, но также невинная жертва.

Оно влечет за собой чувство: «Это происходит со мной».

Оскорбление воспринимается как подлинное: Люди несправедливые, неблагодарные, осуждающие, предъявляющие претензии, вероломные, и поэтому чувство оскорбления пациента является абсолютно нормальным откликом. Он будет подробно останавливаться на тех ситуациях, в которых ему был нанесен реальный вред, либо в детские годы, либо позднее. Он склонен сохранять подобное отношение, даже хотя может во многих связанных с ним инцидентах понимать, что ранимость его гордости или экстернализация его самообвинений были основными факторами, вызвавшими чувство оскорбления, причиненное ему другими людьми. Однако подобные изолированные понимания могут мало что сделать для подрыва данного феномена. Они все еще оставляют его с чувством того, что, в общем, он является жертвой других людей или обстоятельств. В действительности, на этот счет между пациентом и аналитиком продолжается молчаливая битва: аналитик подчеркивает субъективные факторы; пациент всегда во многих версиях подчеркивает полнейшую реальность оскорбления. Он может, в лучшем случае, признать, что его реакции на несправедливое обращение чрезмерно резкие.

Сам факт подобной борьбы против противоположных его утверждениям свидетельств позволяет высказать предположение, что у пациента должен наличествовать сильный неосознаваемый интерес воспринимать источники оскорбления как внешние, нежели чем как внутренние.

Он – невинная жертва. В более или менее сформулированных или трудно уловимых формах, пациент будет подчеркивать, сколь незаслуженны все те несчастья, которые выпали на его долю. Его собственная добродетель и праведность, его чистота, доброта, справедливость, предстают перед ним в разительном контрасте с теми страданиями, которые причиняют ему другие люди или судьба.

Пассивность и оскорбление

 «Это происходит со мной». Пациент воспринимает себя как пассивного получателя несправедливостей, совершаемых в отношении него. Пассивность в данном контексте не всегда означает акцент на его беспомощности. Как известно, экспансивные «типы» питают отвращение к любому признанию беспомощности. Они могут быть полны решимости воспрепятствовать, посредством своей бдительности или планирования, проникновению какого-либо вреда. Или же, они могут быть крайне активными в том, чтобы покарать всякого, кто причиняет им боль. Общий скрытый смысл подчеркиваемой здесь пассивности относится, скорее, к чувству данного человека, что те оскорбления, которые он претерпевает, никак не связаны с его личностью, что они обрушиваются на него подобно ливням, холоду или жаре. Одним из результатов такого его отношения будет то, что его основные энергии могут быть вовлечены в борьбу с этими внешними враждебными силами, отражая их удары, умиротворяя их, или уходя от их воздействия.

Импликации для терапии

Имея в виду терапевтическую цель преодолеть отчуждение пациентов от самих себя, аналитик будет пытаться им показать, в сколь большой мере их гордость, их притязания, их самообвинения, их презрение к себе, их самофрустрирование и т.д. ответственны за такое их восприятие жизни, которое мы ранее описали. Однако подобные попытки, хотя они предпринимаются осознанно,  часто сталкиваются с трудностями. Их жалобы могут перестать выражаться открытым образом, однако пациенты продолжают ощущать настороженность, мстительность, полагая, что их принуждают к ложному умиротворению. Я считаю, что эти трудности обусловлены недостаточным пониманием данного феномена в целом.

У аналитика нет никаких сомнений в том, что те индивидуальные связи, которые он открывает, между субъективными факторами в пациенте и его чувствами оскорбления, действительно имеют место. Что еще более важно, так это то, что пациент также не испытывает каких-либо сомнений в их обоснованности. Однако пациент не испытывает воздействие этих факторов. Он может, в действительности, не испытывать многое из того, что происходит внутри него. Он может, например, осознать, что его чувство оскорбления могло быть результатом лишь его собственной гордости или иррациональных притязаний, или, что его чувство того, что его ни во что не ставят и презирают, могло быть результатом лишь его презрения к себе. Однако до тех пор, пока он не испытывает своих притязаний или презрения к себе, эти объяснения могут оставаться для него пробными умозаключениями, которые, конечно же, вряд ли обладают сколь либо значимым весом. Если аналитик ошибочно принимает подобные интеллектуальные согласия за реальное их принятие пациентом, он, с каждым последующим шагом, будет все глубже увязать в зыбучем песке.

Пациент может вовсе не воспринимать себя активным фактором в собственной жизни. Он живет таким образом, как если бы его жизнь определялась внешними силами. В то время как, с одной стороны, имеет место нехватка внутренних переживаний, которая часто проявляет себя в физическом чувстве пустоты или в компульсивном чувстве голода, его миросозерцание и энергии, с другой стороны, целиком направляются извне. Хотя на сознательном уровне он может быть убежден в том, что ад и рай находятся внутри нас, он так не чувствует и не живет. На более глубоком уровне его бытия, всё добро и зло представляются приходящими извне. Он ожидает решения своих проблем или осуществления своих чаяний через изменение внешних факторов: через любовь, общество, успех, власть, престиж. Так как он не обладает никаким реальным осознанием собственной ценности, утверждение себя может приходить лишь через одобрение или признание со стороны других людей. До тех пор, пока его интерес направляется, таким образом, извне, он не может, несмотря на все свои самые лучшие намерения, интересоваться преодолением собственных затруднений, но должен, главным образом, интересоваться тем, что думают о нем другие люди, или тем, как ими манипулировать. В данном контексте не имеет значения, осуществляется ли подобная манипуляция посредством обаяния, умиротворения, произведения впечатления, запугивания или доминирования.

Глядение вовне, а не внутрь себя

Также, до тех пор, пока он не испытывает собственных чувств, собственных мыслей, собственных действий, он, по всей видимости, не может чувствовать ответственность за себя или за свою жизнь. Какие бы трудности ни возникали, они могут быть вызваны лишь другими людьми. «Они» продолжают его подавлять, не обращать на него внимания, использовать его в своих интересах, принуждать его к чему-либо. Поэтому его энергии должны быть направлены вовне не только для получения блага, но также для отражения зла или для мести другим людям. Для аналитика важно понимать, что пациент может экстернализовать не только тот или другой внутренний фактор, но что весь его образ жизни является экстернализованным бытием. Как это кратко выразил один пациент: «Он смотрит вовне, а не внутрь себя».

Когда мы понимаем всю степень такого экстернализованного бытия, со всеми его скрытыми смыслами, тогда становится ясно, что чувство оскорбления – лишь неотъемлемая часть такой жизни. Для терапии это означает, что мы не можем надеяться продвинуться далеко вперед посредством анализа индивидуальных инцидентов, породивших чувство оскорбления, прежде чем мы раскроем его экстернализованную жизнь как таковую.

Мы должны рассматривать подобную экстернализованную жизнь с двух ракурсов. Как следует из моего описания экстернализованной жизни, она является результатом нехватки внутренних переживаний, утраты чувства центра тяжести в себе, и отсутствия восприятия себя определяющим фактором в собственной жизни. Короче говоря, она – один из результатов отчуждения от самого себя. Но она – не только результат. Она также приобретает функцию. Она становится эффективным средством предотвращения какого-либо столкновения человека со своими проблемами или даже какого-либо желания это сделать. Экстернализованная жизнь, другими словами, становится центробежной жизнью, характеризуемой активными и часто неистовыми убеганиями от самого себя. Чем в большей степени человек акцентирует в своей голове внимание на реальном существовании несправедливости, мошенничества или жестокости у других людей, тем более эффективным образом он может избегать смотреть в лицо собственной уязвимости, тирании собственных требований в отношении себя, безжалостности самообвинений в свой адрес; тем в большей степени ответственность за самого себя становится, в его голове, бессмысленным делом.

В этом смысле, чувство оскорбления становится всеобъемлющей защитой против откровенного признания какого-либо внутреннего невротического влечения или конфликта.

Такова та причина, по которой невротик не только воспринимает себя как жертву, но и чувствует, что его непреодолимо влечет в этом направлении. Другими словами, он не только легко склонен чувствовать оскорбление вследствие многих факторов в его внутренней структуре личности, но у него, также, наличествует определенная неосознаваемая заинтересованность в том, чтобы придавать особое значение и преувеличивать подобные «оскорбления». Вот почему чувство оскорбления пациента является такой сложной смесью фактов и фантазии. Имеется реальное оскорбление, навлеченное на себя или нежданное. И также наличествует оскорбление, сфабрикованное его воображением, которое представляется страдающему от нее человеку столь же реальным, как и стол, за который он может крепко держаться руками. Такое оскорбление может вызывать чрезмерное страдание, несоизмеримое с вызвавшей ее провокацией – и может лишь слегка осознаваться, хотя будет наполнять более глубинные слои его психики. Видоизменяя слова Вольтера о существовании Бога, можно сказать: если бы не было оскорбления, пациенту следовало бы его выдумать.

В определенных фазах аналитической терапии мы можем заметить и быстро раскрыть эту защитную функцию чувства оскорбления. Однако после того как данная склонность в некоторой степени идет на спад, она внезапно может возникнуть вновь, игнорируя при этом всякие доводы разума. Пациент может продуцировать одну ассоциацию за другой относительно тех несправедливостей, которым он подвергся, или может быть охвачен громадной волной мстительности, порожденной огромным чувством оскорбления. Все эти жалобы или вспышки ярости, далее, могут быть легко рассеяны простым вопросом: «Не подошли ли вы близко к тому, чтобы смотреть в лицо некоторой проблеме в самом себе, и не пытаетесь ли вы отвратить это осознание?»

Защита против узнавания

Пациенты, которые знакомы с этой защитной функцией, могут сами быстро понимать любое возникновение чувства оскорбления. Вместо того чтобы тратить длительное время на подтверждение упреков в адрес других людей, они могут воспринимать их в качестве сигнала, указывающего на потребность избегать осознания некоторой своей проявляющейся проблемы.  И, наоборот, до тех пор, пока пациент все еще не осознал эту защитную функцию чувства оскорбления, он будет резко возмущаться против несправедливого навязывания ему какого-либо предложения провести самоанализ. Он – человек, который раздражен действиями босса, жены, своих друзей, так почему же он должен, вдобавок ко всем этим совершаемым в отношении него несправедливостям, проходить через унизительный процесс самоанализа и изменения? Такова реакция, которая снова показывает присущее ему отсутствие интереса к избавлению от собственных трудностей. Однако он может быть неспособен испытывать или выражать подобную реакцию негодования аналитику и в отношении всей аналитической процедуры. Но под давлением необходимости быть разумным и успокоенным, он может скрывать свое негодование за вежливым интеллектуальным интересом к предположениям аналитика. Неизбежным результатом всего этого будет то, что он ничему не учится и не происходит никаких изменений!

Когда, таким образом, мы воспринимаем чувство оскорбления как выражение центробежной жизни и всеобъемлющую защиту пациента от того, чтобы смотреть в лицо собственным проблемам и нести за них ответственность, данный феномен приобретает критическую значимость в невротическом процессе и в аналитической терапии. Чувство оскорбления, действительно, является одним из главных факторов в сохранении невротических отношений. Оно подобно тяжелой стальной двери, которая блокирует доступ к узнаванию внутренних проблем. Однако когда чувство оскорбления в достаточной степени проанализировано, оно, также, является воротами, делающими возможным приближение к собственным внутренним проблемам.

Помогает ли описанный выше анализ чувства оскорбления немедленно? В некоторых отношениях его терапевтический эффект заметно благотворен. Он действительно улучшает человеческие взаимоотношения пациента. Пациент на самом деле может устанавливать более хорошие отношения с другими людьми, в такой степени, что понимает, что они, по всей видимости, не могут дать ему то, что может быть сделано лишь им самим, и что он не может делать других людей ответственными за те вещи, за которые он один несет ответственность.

В той мере, в какой он ощущает себя ответственным фактором в собственной жизни, его чувство «Я» также становится сильнее. Даже хотя откровенное признание своих трудностей болезненно, пациент, тем не менее, приобретает большее чувство цельности и жизненности. И так как он становится менее поглощен тем, каковы другие люди, что они делают, или не делают, он может в большей степени направлять свой интерес и свои энергии на себя и использовать их для конструктивного самоанализа.

Испытывание трудностей

С другой стороны, сам процесс более близкого приближения к себе влечет за собой период, чреватый мучительными переживаниями и расстройствами. Было бы неправдой сказать о том, что пациент лишь теперь начинает сознавать свои трудности. Он уже ранее понимал многие из них. Но он воспринимал их, как это имело место, как возможности, как предположения, которые, возможно, но не на самом деле, имеют отношение к его жизни. Теперь он начинает их испытывать, и это приводит в движение все его всё ещё существующие потребности в их оправдании или осуждении, с тем результатом, что он чувствует себя более разделенным на части, чем когда-либо ранее. Эта внутренняя борьба может утихать лишь постепенно, по мере возрастания его интереса к тому, каков он на самом деле, и по мере ослабления фокуса его внимания на том, каким он должен быть. В то же самое время, проявляется его реальное Я, и ему приходится защищать его от нападок со стороны системы гордости. Всё это означает, что симптоматическая картина может временами ухудшаться. Говоря простым языком, пациент может время от времени чувствовать себя хуже, чем прежде. Тем не менее, такие расстройства конструктивны, так как являются выражением движений в конструктивном направлении, в направлении к нахождению себя и к самореализации.

Если, напротив, чувство оскорбления не анализируется достаточным образом, склонен страдать терапевтический процесс. Хотя пациент может предпринимать усилия с целью понимания своих проблем, эти попытки склонны быть незаинтересованными. Короче говоря, мы можем сказать, что никто не может себя найти, если продолжает убегать от самого себя. Пациент, по всей видимости, не может испытывать интерес к себе и к прояснению своих трудностей до тех пор, пока он – сознательно или неосознанно – делает внешние факторы ответственными за них. Он станет использовать любые поверхностные инсайты, которые получает о себе, для понимания, манипуляции или изменения других людей. Кроме того, он склонен неосознанно негодовать на то, что ему одному следует претерпевать изменения, так как, по его мнению, как раз другие люди делают его жизнь трудной. Анализ, таким образом, склонен откладываться и двигаться по кругу до тех пор, пока аналитик ни осознает, что те изменения, которые могут происходить в пациенте, значительно меньше затрачиваемых усилий, потому что некие невидимые силы препятствуют укоренению пониманий. В попытке прояснения этих невидимых сил, аналитик все еще способен добраться до их истоков, однако потеряно много драгоценного времени.

Или же, анализанд мог достичь достаточного понимания определенных аспектов себя, особенно в его взаимоотношениях с другими людьми, с тем результатом, что они улучшаются. В таком случае, анализ может иссякать по мере уменьшения очевидных проблем у пациента. Пациент может быть вполне доволен тем, что дал ему анализ и решает его прекратить. Его побудительная причина прийти к согласию с самим собой ради более продуктивной жизни недостаточно велика, когда он более не чувствует себя подгоняемым кнутом явно выраженных расстройств.

Возрастание ненависти к себе

Наконец, деструктивность пациента может выйти из подчинения. Он может осуществить определенный поворот к ухудшению, становясь всё более открыто мстительным в отношении других людей и более самодеструктивным. Возросшая мстительность по отношению к другим людям не может быть объяснена простым образом на основании возрастающей способности пациента чувствовать и выражать её. Главная опасность ускорения такого неблагоприятного исхода лежит в возрастании ненависти к себе, часто едва ощутимой, однако устойчивой и безжалостной. В течение некоторого времени анализ, казалось, идет достаточно удовлетворительно. Пациент кажется достигающим всё более и более глубокого проникновения в глубь своей невротической структуры. Он также кажется всё более способным справляться со многими ситуациями. Аналитик чувствует, тем не менее, что он находится на зыбкой почве. Пациент кажется стремящимся к знанию относительно немногих вещей на свой счет, однако его пониманиям недостает глубины. Он не доводит до конца любые связи, которые схватывает. Его эмоциональная жизнь продолжает оставаться достаточно бессодержательной. Его связь с аналитиком не становится прочной, а его склонность к экстернализации уменьшается лишь немного, хотя пациент может быть более осторожен в её выражении. Он продолжает воспринимать интерпретации в качестве обвинений, и склонен автоматически себя оправдывать.

Среди тех факторов, которые пациент усматривал в себе, также наличествуют некоторые источники чувства оскорбления: его гордость, его иррациональные притязания, его страх упреков в свой адрес и вытекающая из него склонность перекладывать вину на других людей, его потребность использовать других людей в качестве козлов отпущения за то, что он не отвечает требованиям своих внутренних предписаний. И с такими осознаниями чувство оскорбления также, по-видимому, идет на спад.

Экстернализация жестокого поношения себя

Однако по мере продолжения анализа защиты пациента начинают ослабляться и некоторые из его проблем начинают им осознаваться. Он начинает понимать, что некоторые из его проблем, это не просто некая придуманная конструкция, а действительный факт, и реагирует на такое возрастающее осознание увеличением ненависти к себе в той или другой форме – самоосуждением, презрением к себе, самодеструкцией. Этот процесс, хотя и болезненный, не опасен, если ранее пациент развил достаточно конструктивный интерес к себе, который помогает удерживать здоровую перспективу, когда он подвергается нападкам ненависти к себе. Если, однако, подобный интерес не был развит, тогда пациенту нечего противопоставить воздействию ненависти к себе, и тогда ему грозит полный коллапс или полная дезинтеграция. В этот момент, та часть его чувства оскорбления, которая является, коротко говоря, экстернализацией поношения себя, выходит на передний план. Он может ополчиться на других людей – включая, конечно же, аналитика – с более или менее яростно выраженной мстительностью. Этот процесс, который был описан как простой и довольно механический «поворот агрессии вовне», является отчаянной попыткой со стороны пациента делать других людей – а не себя – злодеями. Они – а не он – заслуживают любого наказания, которое только можно себе представить, поражения и уничтожения. Однако ему обычно не удается отвратить ненависть к себе, а, напротив, он пойман в порочный круг. Его возросшая мстительность в отношении других людей склонна приводить к возрастанию его ненависти к себе, которую он столь хотел ослабить. Возникающее в результате внутреннее смятение вызывает у него панику, и пациент может прервать анализ в состоянии паники. Даже на этой стадии, если она не слишком далеко продвинулась, пациент не является  недоступным.  У аналитика все еще есть шанс спасти ситуацию при условии, что он чуток к ухудшению отношения пациента к себе и к возрастанию мстительности пациента в целом. В проработке данной ситуации аналитик должен быть крайне осторожным, чтобы избегать чего-либо, что может восприниматься пациентом как обвинение. Наилучший способ вести себя в подобной ситуации состоит в том, чтобы не оценивать поведение пациента по внешнему виду, то есть как ответную враждебность, а воспринимать его поведение как выражение внутреннего душевного страдания, вызванного, в конечном счете, его экстернализованной жизнью. Если, с другой стороны, ненависть к себе и мстительность возрастают в невыносимой степени, очень велика опасность психотических эпизодов и попыток самоубийства.

Роль в терапии

Чувство оскорбления играет более значимую роль в терапии, чем это обычно предполагается. Даже если этот феномен не очевиден, аналитику важно быть бдительным к любым знакам возникновения чувства оскорбления, особенно в каждом случае всепроникающей склонности к экстернализации. Или, даже еще более общим образом, в каждом случае нехватки внутренних переживаний вследствие экстернализации и центробежной жизни. Остается необходимо – в подходящее время – прослеживать все индивидуальные связи к их внутрипсихическим факторам. Однако аналитик должен понимать, что эти связи не могут иметь для пациента большого значения до тех пор, пока он отрезан от своих внутренних переживаний. До тех пор, пока он их не чувствует, вся область внутренних переживаний остается для него жуткой, непонятной, мистической. Поэтому преждевременное объяснение действия интрапсихических факторов является пустой тратой времени. Когда обнаруживается чувство оскорбления, аналитик должен переходить от него к раскрытию всех аспектов экстернализованной жизни, то есть к тем способам, какими пациент движим в направлении к людям, от них и против них. Терапевтическим результатом данного шага является ослабление отчуждения от собственного Я. По мере того как пациент постепенно осознаёт, как ощущение им собственной ценности, своих надежд, забот, негодований и действий определяется другими людьми или внешними ему факторами, он начинает задаваться вопросом о том, где же находится он сам. Он поражается тому, в сколь малой степени он наличествует в собственной жизни, в сколь малой степени он является капитаном на своем корабле. Такое удивление является началом интереса к себе и к поиску себя.

Резюме

Для суммирования феномена чувства оскорбления важно понимать как многообразие его содержания, формы и индивидуальных источников, так и его единство, скрываемое за подобным многообразием. Это единство попадает в фокус нашего внимания лишь тогда, когда мы соединяем вместе все многочисленные выражения чувства оскорбления, и на некоторое время не обращаем внимания на их особые источники в невротической структуре. Лишь когда мы воспринимаем этот феномен как единое целое, мы понимаем, что он является неотъемлемой частью всего способа проживания своей жизни внешним для себя образом. Лишь тогда мы осознаём, что он является всеобъемлющей защитой от столкновения с самим собой и со своими проблемами.

Перевод с английского В.В.Старовойтова

Материал с сайта: https://psyjournal.ru

Алис Миллер  — швейцарский психоаналитик и писатель, которая получила известность благодаря своим работам о насилии по отношению к детям (физическом, эмоциональном и сексуальном). Оно исследовала и описала влияние педагогики на детей и общество в целом. 

Ребенок, с которым плохо обращаются и которым пренебрегают, остается совершенно одинок во тьме смятения и страха. Окруженный высокомерными и ненавидящими его людьми, лишенный права говорить о своих чувствах, обманутый в любви и доверии, презираемый, подвергающийся насмешкам над своей болью, такой ребенок слеп, потерян и находится полностью во власти безжалостных и бесчувственных взрослых.  Он дезориентирован и абсолютно беззащитен. Все существо такого ребенка вопиет о потребности выплеснуть наружу свой гнев, выговориться, позвать на помощь. Но это – именно то, чего он делать не должен. Все нормальные реакции – дарованные ребенку самой природой ради его выживания – остаются заблокированными. Если на помощь не придет <просвещенный> свидетель, то эти естественные реакции только усилятся и продлят страдания ребенка – вплоть до того, что он может умереть.

Следовательно, здоровое побуждение восстать против бесчеловечности нужно подавить. Ребенок пытается уничтожить и стереть из памяти все, что с ним произошло, дабы убрать из сознания жгучую обиду, злость, страх и невыносимую боль в надежде избавиться от них навсегда. Остается только чувство вины, а не гнева за то, что приходится целовать руку, которая тебя бьет, да еще и просить прощения. К сожалению, подобное случается куда чаще, чем можно себе представить.

Травмированный ребенок продолжает жить внутри взрослых, переживших эту пытку – пытку, завершением которой стало полное подавление <чувств>. Такие взрослые существуют во тьме страха, угнетения и угроз. Когда внутреннему ребенку не удается осторожно донести до взрослого всю правду, он переходит на другой язык, язык симптомов. Отсюда берут начало различные аддикции, психозы, криминальные наклонности.

Несмотря на это, кто-то из нас, уже будучи взрослым, может захотеть добраться до истины и выяснить, где кроются истоки нашей боли. Однако, спросив у специалистов, не связано ли это с нашим детством, мы, как правило, слышим в ответ, что дело вряд ли в этом. Но даже если и так, то нам следует научиться прощать – ведь, дескать, обиды на прошлое ведут нас к болезням.

На занятиях в распространенных ныне группах поддержки, куда ходят жертвы различных зависимостей вместе с родными, это утверждение звучит постоянно. Вы можете исцелиться, только простив своих родителей за все, что они натворили. Даже если оба родителя – алкоголики, даже если они вас обижали, запугивали, эксплуатировали, били и держали в постоянном перенапряжении, вы все должны им простить. Иначе вам не вылечиться. Под именем «терапии» существует немало программ, основанных на том, чтобы научить пациентов выражать свои чувства и таким образом понять, что случилось с ними в детские годы. Нередко молодые люди, имеющие диагноз «СПИД» или зависимые от наркотиков, умирают после попыток простить столь многое. Они не понимают, что таким образом пытаются оставить в бездействии все свои подавленные в детстве эмоции.

Некоторые психотерапевты боятся этой правды. Они находятся под влиянием как западных, так и восточных религий, велящих детям, пережившим насилие, прощать своих обидчиков. Таким образом, для тех, кто в раннем возрасте попал в педагогический порочный круг, этот круг замыкается еще сильнее. Все это именуется «терапией». Такой путь ведет в западню, из которой не выбраться – здесь невозможно выразить естественный протест, и это ведет к болезням. Подобные психотерапевты, застрявшие в рамках устоявшейся педагогической системы, не в состоянии помочь своим пациентам разобраться с последствиями их детских травм, и предлагают им вместо лечения установки традиционной морали. В течение нескольких последних лет мне присылали из США много книг незнакомых мне авторов, где описываются различные виды терапевтического вмешательства. Многие из этих авторов утверждают, что прощение есть необходимое условие успешной терапии. Это утверждение столь распространено в психотерапевтических кругах, что даже не всегда ставится под сомнение, несмотря на то, что сомневаться в нем необходимо. Ведь прощение не избавляет пациента от скрытого гнева и ненависти к себе, но может очень опасно замаскировать эти чувства.

Мне известен случай одной женщины, чья мать подвергалась в детстве сексуальному насилию со стороны своих отца и брата. Несмотря на это, она всю жизнь преклонялась перед ними без малейшей тени обиды. Когда ее дочь была еще ребенком, мать часто предоставляла ее «заботе» своего тринадцатилетнего племянника, а сама беспечно шла с мужем в кино. В ее отсутствии подросток охотно удовлетворял свои сексуальные желания, используя для этого тело ее маленькой дочери. Когда, много позже, дочь обратилась за консультацией к психоаналитику, тот сказал ей, что мать винить ни в коем случае нельзя – дескать, ее намерения не были дурными, и она не знала, что бэбиситтер попросту совершал акты сексуального насилия над ее девочкой. Как могло показаться, мать буквально понятия не имела, что происходит, и когда у ее дочери начались расстройства питания, она проконсультировалась со множеством врачей. Те заверили мать, что у малышки всего-навсего «режутся зубки». Вот так и вращались шестеренки «механизма прощения», перемалывая жизни всех, кого туда затянуло. К счастью, этот механизм не всегда срабатывает.
В своей замечательной и нестандартной книге «Обсидиановое зеркало: исцеление от последствий инцеста» (Изд-во Seal Press, 1988) автор Луиз Вайзчайлд описала, как ей удалось расшифровать скрытые послания своего тела и таким образом осознать и освободить свои подавленные в детстве эмоции. Она применяла телесноориентированные практики и фиксировала все свои впечатления на бумаге. Постепенно она детально восстановила свое прошлое, скрывавшееся в бессознательном: когда ей было четыре года, ее растлевали сначала дед, затем дядя, и, впоследствии, отчим. Женщина-терапевт согласилась работать с Вайзчайлд, несмотря на всю боль, которая должна была проявиться в процессе самопознания. Но даже во время этой успешной терапии Луиз иногда склонялась к тому, что должна простить свою мать. С другой же стороны, ее преследовало чувство, что это будет неправильно. К счастью, психотерапевт не настаивала на прощении и предоставила Луиз свободу следовать своим чувствам и осознать в итоге, что не прощение сделало ее сильной. Следует помочь пациенту избавиться от навязанного извне чувства вины (а это, пожалуй, первоочередная задача психотерапии), а не нагрузить его дополнительными требованиями - требованиями, лишь укрепляющими это чувство. Квази-религиозный акт прощения никогда не разрушит устоявшуюся модель саморазрушения.

Почему эта женщина, на протяжении трех десятков лет пытавшаяся поделиться своими бедами с матерью, должна прощать материнское преступление? Ведь мать даже не попыталась увидеть, что сотворили с ее дочерью. Однажды девочка, оцепенев от страха и отвращения, когда дядя подмял ее под себя, увидела, как в зеркале промелькнула фигура ее матери. Ребенок надеялся на спасение, но мать отвернулась и ушла. Будучи уже взрослой, Луиз слышала рассказы матери о том, как та могла лишь бороться со своим страхом перед этим дядей, когда ее дети были рядом. А когда дочь попыталась рассказать матери о том, как была изнасилована отчимом, мать написала ей, что больше не желает ее видеть.

Но даже во множестве подобных вопиющих случаев давление на пациента с тем, чтобы он простил, существенно снижающее шансы на успешность терапии, не представляется многим абсурдным. Именно это повсеместно распространенное требование простить мобилизует застарелые страхи пациентов и заставляет их подчиниться авторитету психотерапевта. И чего же этим добиваются терапевты – разве что они делают это, чтобы заставить свою совесть молчать?*
Во множестве случаев все можно разрушить одной-единственной фразой – сбивающей с толку и в основе своей ошибочной.  И то, что подобные установки вбиваются в нас с самого раннего детства, лишь усугубляет ситуацию. Сюда же прибавляется общепринятая практика злоупотребления властью, которой пользуются терапевты, чтобы справиться со своим собственным бессилием и страхом. Пациенты же убеждены, что психотерапевты говорят с позиций своего неопровержимого опыта, и таким образом доверяют «авторитетам».  Пациенту невдомек (да и откуда ему знать?), что на самом деле это лишь отражение страха самого терапевта перед страданиями, пережитыми им от рук собственных родителей. И как в этих условиях пациент должен избавляться от чувства вины? Напротив, он просто-напросто утвердится в этом чувстве.

Проповеди о прощении обнажают педагогическую природу некоторых видов психотерапии. К тому же, они разоблачают бессилие тех, кто это проповедует. Странно, что они вообще именуют себя «психотерапевтами» - скорее уж, им стоило бы называться «жрецами». В результате их деятельности дает о себе знать незрячесть, унаследованная в детстве – незрячесть, на которую могла бы указать настоящая терапия. Пациентам все время твердят: «Ваша ненависть – причина ваших болезней. Вы должны простить и забыть. Тогда вы выздоровеете». И твердят до тех пор, пока пациент не поверит в это, а терапевт не успокоится. Но ведь не ненависть довела пациента в детские годы до немого отчаяния, отрезав его от его чувств и потребностей - это сделали моральные установки, постоянно давившие на него.
Мой опыт был совершенно противоположным прощению – а именно, я взбунтовалась против издевательств, которые пережила; я распознала и отвергла ошибочные слова и действия моих родителей; я озвучила свои собственные потребности, что в конце концов и освободило меня от прошлого. Когда я была ребенком, все это игнорировалось в угоду «хорошему воспитанию», и я сама научилась всем этим пренебрегать, лишь бы быть тем «хорошим» и  «терпеливым» чадом, которое во мне желали видеть мои родители. Но сейчас я знаю: у меня всегда была потребность разоблачать и бороться против мнений и отношения ко мне, которые разрушали мою жизнь, бороться везде, где бы я это не замечала, и не терпеть молча. Однако я сумела добиться успеха на этом пути, лишь прочувствовав и пережив то, что со мной творили в раннем возрасте. Не допуская меня к моей боли, религиозные проповеди о прощении лишь затрудняли этот процесс.

Требования «хорошо себя вести» не имеют ничего общего ни с эффективной терапией, ни с самой жизнью. Многим людям эти установки перекрывают путь к свободе. Психотерапевты позволяют себе быть ведомыми собственным страхом – страхом ребенка, над которым издеваются родители, готовые, чуть что, отомстить, – и надеждой на то, что ценой хорошего поведения они однажды смогут купить любовь, которую им не дали их отцы и матери. И их пациенты дорого расплачиваются за эту иллюзорную надежду. Под влиянием ложной информации они не могут найти путь к самореализации.

Отказываясь прощать, я утратила эту иллюзию. Травмированный ребенок без иллюзий, разумеется, жить не может, но зрелый психотерапевт способен с этим справиться. Пациент должен иметь возможность спросить у такого терапевта: «Почему я должен прощать, если у меня никто не просит прощения? Мои родители отказываются понять и осознать, что они со мной сделали. Так почему же я должен пытаться понять и простить их за все, что они творили со мной в детстве, при помощи психо- и трансакционного анализа? Какой в этом толк? Кому это поможет? Это не поможет моим родителям увидеть правду.  Однако для меня это создает трудности в проживании моих чувств – чувств, которые дадут мне доступ к истине. Но под стеклянным колпаком прощения эти чувства не могут дать свободные всходы». Подобные размышления, к сожалению, нечасто звучат в психотерапевтических кругах, а вот прощение там – непреложная истина. Единственный возможный компромисс – установление различий между прощением «правильным» и «неправильным».  И эта цель может вообще не подвергаться сомнению.

Я спрашивала у многих терапевтов, почему они так верят в необходимость прощения пациентами родителей ради исцеления, но ни разу не получила даже вполовину удовлетворяющего меня ответа. Очевидно, что такие специалисты даже не сомневались в своих утверждениях. Для них это было столь же самоочевидно, как и жестокое обращение, которому они подвергались в детстве. Не могу себе представить, чтобы в обществе, где над детьми не издеваются, но любят и уважают их, сформировалась бы идеология прощения за немыслимые жестокости. Эта идеология неотделима от заповеди «Да не посмеешь ты осознать» и от передачи жестокости последующим поколениям. Именно нашим детям приходится расплачиваться за нашу несознательность. Страх, что родители нам отомстят, является базой для нашей устоявшейся морали.

Как бы то ни было, распространение этой тупиковой идеологии через педагогические механизмы и ложные моральные установки можно прекратить путем постепенного терапевтического обнажения ее сути. Жертвы жестокого обращения должны прийти к своей правде, осознавая, что им ничего за это не будет. Морализаторство только уводит их с верного пути.

Эффективность терапии не может быть достигнута, если педагогические механизмы будут продолжать свою работу. Вам необходимо осознать весь масштаб травм, нанесенных воспитанием, чтобы терапия могла справиться с их последствиями. Пациенты должны получить доступ к своим чувствам – и получить его на всю оставшуюся жизнь. Это поможет им сориентироваться и быть самими собой. А морализаторские призывы лишь могут перекрыть путь к самопознанию.
Ребенок может извинить своих родителей, если те тоже готовы признать свои ошибки. Однако настоятельное требование простить, которое я столь часто замечаю, может быть опасно для терапии, даже если оно культурно обусловлено. Жестокое обращение с детьми в наши дни - в порядке вещей, и большинство взрослых не считают свои ошибки чем-то из ряда вон выходящим. Прощение может иметь негативные последствия не только для отдельных индивидуумов, но и для общества в целом, поскольку оно покрывает ошибочные представления и способы обращения <с детьми>, а также скрывает истинную реальность за глухой завесой, сквозь которую нам ничего не разглядеть.

Возможность перемен зависит от того, насколько много вокруг просвещенных свидетелей, которые подстраховали бы детей-жертв жестокого обращения, которые начали что-то осознавать. Просвещенные свидетели должны помогать подобным жертвам не скатываться во тьму забвения, откуда эти дети вышли бы уже преступниками или душевнобольными. Подстрахованные просвещенными свидетелями, такие дети смогут вырасти в сознательных взрослых – взрослых, живущих в соответствии со своим прошлым, а не вопреки ему, и которые такие образом смогут сделать все от них зависящее ради более человечного будущего для всех нас.
На сегодня уже научно доказано, что когда мы плачем от печали, боли и страха – это не просто слезы. При этом выделяются гормоны стресса, способствующие дальнейшей общей телесной релаксации. Разумеется, слезы не стоит приравнивать к терапии в целом, но это все равно важное открытие, на которое стоит обратить внимание практикующим психотерапевтам. Но пока что имеет место нечто противоположное: пациентам дают транквилизаторы, чтобы они успокоились. Представьте, что может случиться, если они начнут понимать истоки своих симптомов! Но проблема в том, что представители медицинской педагогики, в которую вовлечено большинство институтов и специалистов, ни в коем случае не желают понять причины заболеваний. В результате этого нежелания бесчисленное множество хронически больных становятся узниками тюрьм и клиник, на которые уходят миллиарды правительственных денег, и все это ради замалчивания правды. Пострадавшие совершенно не понимают, что им можно помочь понять язык их детства и тем самым уменьшить их страдания или избавить от них вовсе.
Это стало бы возможно, осмелься мы противоречить общепринятым представлениям о том, какие последствия несет жестокое обращение с детьми. Но достаточно одного взгляда на специализированную литературу, чтобы понять, насколько нам не хватает этой смелости. Напротив, литература изобилует призывами к благонамеренности, всяческими расплывчатыми и недостоверными рекомендациями, и, прежде всего, моралистскими проповедями. Вся жестокость, которую нам приходилось переносить в детстве, должна быть прощена. Ну а если это не принесет желаемых результатов, то тогда уж государству придется оплачивать пожизненное лечение и присмотр за инвалидами и имеющими хронические заболевания. Но ведь их можно исцелить при помощи правды.
Уже доказано, что даже если ребенок был в угнетенном положении все свое детство, то вовсе не обязательно, что такое состояние будет его судьбой и во взрослом возрасте. Зависимость ребенка от родителей, его доверчивость, его потребность любить и быть любимым – безграничны. Эксплуатировать эту зависимость и обманывать ребенка в его устремлениях и потребностях, а затем преподносить это как «родительскую заботу» - преступление. И преступление это совершается ежечасно и ежедневно из-за невежественности, равнодушия и отказа взрослых перестать следовать этой модели поведения. Тот факт, что большинство таких преступлений совершается неосознанно, отнюдь не умаляет их катастрофических последствий. Тело травмированного ребенка все равно выдаст правду, пусть даже сознание откажется ее признавать.  Подавляя боль и сопутствующие ей состояния, детский организм предотвращает смерть, которая была бы неминуема, если бы столь тяжелые травмы переживались в полном сознании.

Остается лишь порочный круг подавления: истина, бессловесно зажатая внутри тела, дает о себе знать при помощи симптомов, чтобы ее наконец-то признали и отнеслись к ней всерьез. Однако наше сознание не соглашается с этим, как и в детстве, потому что еще тогда оно усвоило жизненно важную функцию подавления, как и потому, что никто нам уже во взрослые годы не объяснил, что правда не ведет к смерти, но, напротив, может помочь нам на пути к здоровью.
Опасная заповедь «токсичной педагогики» - «Да не посмеешь ты осознать, что с тобой сотворили» - вновь и вновь проявляется в методах лечения, используемых врачами, психиатрами и психотерапевтами. При помощи лекарств и мистифицированных теорий они пытаются повлиять на воспоминания своих пациентов как можно глубже, чтобы те никогда не узнали о том, что вызвало их болезни. А причины эти, почти без исключений, скрываются в психологических и физических жестокостях, которые пациентам пришлось перенести в детстве.

Сегодня мы знаем, что СПИД и рак стремительно уничтожают иммунную систему человека, и что уничтожению этому предшествует потеря больным всякой надежды на исцеление. Удивительно, что почти никто не попытался сделать шаг в направлении этого открытия: ведь мы можем вновь обрести надежду, если наш зов о помощи будет услышан.  Если наши подавленные, скрытые воспоминания будут восприняты полностью осознанно, то даже наша иммунная система может восстановиться. Но кто нам поможет, если и сами «помощники» боятся своего прошлого? Вот так и длится «игра в жмурки» между пациентами, докторами и медицинскими властями – потому что до сих пор лишь немногим удалось понять тот факт, что эмоциональное постижение правды есть необходимое условие для излечения. Если мы хотим долгосрочных результатов, мы не сможем их добиться, не придя к истине. Это относится и к нашему физическому здоровью. Фальшь традиционной морали, вредоносные религиозные интерпретации и путаница в методиках воспитания только усложняют этот опыт и подавляют в нас инициативу. Вне всякого сомнения, и фармацевтическая индустрия тоже наживается на наших слепоте и унынии. Но ведь у всех нас только одна жизнь и только одно тело. И оно отказывается быть обманутым, всеми ему доступными способами требуя от нас, чтобы мы ему не лгали…

*Я слегка изменила эти два абзаца после письма, полученного мной от Луиз Вайлдчайлд, которая предоставила мне более подробную информацию о своей терапии.

Оригинал статьи:http://alice-miller.com/articles_en.php?lang=en&nid=48&grp=11